Аренда яхт

карта сайта

Разработка и продвижение сайта marin.ru



 
 
Google
 
 

ГЛАВА ПЕРВАЯ НЕУДАЧНОЕ ВЫСТУПЛЕНИЕ В ПУТЬ. СНАРЯЖЕНИЕ

Вторник, 26 февраля (1895 г.). Наконец, настал наш день, великий день выступления в путь. Много недель прошло в неустанной работе. Собирались мы тронуться еще 20-го, но несколько раз отъезд откладывался; все еще оставалось докончить то одно, то другое или сделать лучше. День и ночь голова полна забот, ничего нельзя забыть. О, это постоянное напряжение! Ни минуты отдыха, ни на минуту нельзя сложить с себя ответственность, дать волю мыслям, помечтать. Нервы напряжены от утреннего пробуждения и до поздней ночи, когда глаза смыкает сон. Мне хорошо знакомо это состояние! Оно приходит всякий раз, когда наступает момент отправления, и путь к отступлению отрезан. Но еще никогда не проходил я так полно это испытание, как теперь.

Последние ночи я не ложусь спать раньше половины четвертого или половины пятого утра. Дело не только в том, что надо взять с собой все необходимое. Ведь остается судно; командование и вся ответственность переходят в другие руки. Нужно ничего не забыть из того, что передается остающимся, не упустить из виду ничего,— научные наблюдения и исследования должны продолжаться своим чередом так, как они шли до сих пор”. /

Вот настал и последний вечер нашего пребывания на “Фраме”. Мы собрались на прощальное собрание. Удивительно грустным образом переплетались воспоминания о прошлом, обо всем пережитом здесь, с надеждой и верой в то, что принесет с собой будущее. Спать я не ложился до самого утра: надо было послать письма и последние приветы домой на случай непредвиденного. И еще одно из последних дел — написать инструк цию Свердрупу, которому я передавал командование над экспедицией*.(* Инструкция эта приводится в “Отчете капитана Отто Свердрупа о ллавании “Фрама” после 14 марта 1895 года”, в приложении к этому тому.)

“Теперь, наконец, должно бы успокоиться сердце. Пришло время работать ногам и рукам. Утром все было готово к выступлению в путь. Пятеро товарищей, Свердруп, Скотт-Хансен, Блессинг, Хенриксен и Мугста, пожелали проводить нас и взяли с собой нарту и палатку. Вот и утро. Четверо нарт нагружены и увязаны; собаки запряжены. Завтрак сервирован на скорую руку, по-походному. Запили его мальц-экстрактом. Сердечные рукопожатия на прощание, и мы двинулись в путь. Было ветрено, шел снег. Я пошел впереди, прокладывая путь, за мной Квик, запряженная коренником в первые нарты. За нами гуськом среди громких окриков, щелканья бичей и собачьего лая следовали остальные нарты. С кормы “Фрама” загремел салют: выстрел за выстрелом прорезал снежную метель. Тяжело нагруженные нарты медленно подвигались вперед; они совсем останавливались, когда подъем становился слишком крут; тогда всем приходилось спешить на помощь, так как сил одного человека явно не хватало. Зато по ровному, гладкому пути нарты неслись, как ветер, и лыжники едва за ними поспевали. Мне тоже приходилось мчаться во всю мочь, чтобы не запутаться в постромках, едва меня нагоняли нарты.

Вдруг далеко позади кто-то замахал палкой. Это бежал Мугста, крича, что у одних нарт сломались три поперечные перекладины. Перегруженные нарты налетели на всем ходу на ледяной бугор; и поперечины, которыми соединяются вертикальные стойки, сразу одна за другой треснули; раскололись также две-три стойки. Не оставалось ничего другого, как вернуться обратно на судно, чтобы починить нарты и вообще сделать их покрепче. Такое происшествие не должно повториться.

На обратном пути двое нарт столкнулись и лопнул бамбук в дуге. Стало быть, и дуги надо сделать прочнее **.(** Передки полозьев были скреплены дугой, сплетенной из трех-четырех бамбуковых палок. К этой дуге привязывались постромки.) Нарты пришлось разгрузить и поднять на борт. И вот мы снова проводим вечер на судне. В сущности, я рад, что авария случилась сейчас: двумя-тремя днями позже такой опыт обошелся бы нам дороже. Теперь я хочу взять с собой шесть нарт вместо четырех, чтобы на каждые пришлось меньше груза и их легче было бы поднимать на буграх и неровностях. Кроме того, я велел приладить под перекладинами во всю длину нарт широкие доски, чтобы предохранить нарты от ударов об острые края льдин. Так как потребуется время, чтобы все это тщательно сделать, то едва ли мы выйдем раньше, чем послезавтра. Странно снова очутиться на судне, сказав уже, как я думал, последнее прости всему окружающему, Я прошел на корму; наши пушки совсем занесло снегом. Одна из них при прощальном салюте опрокинулась, другая откатилась далеко назад. На бизань-мачте все еще развевается, алея среди снежных вихрей, флаг.

Настроение у меня необычно приподнятое, победоносное. Все-таки нарты скользили превосходно, хотя груза на них было на^то килограммов больше, чем первоначально предполагалось (в общей сложности мы брали с собой около 1100 килограммов) . И все вообще в порядке. Вынужденная задержка на день-другой не беда; установился юго-восточный ветер, который, несомненно, несет нас к северу. Вчера мы находились под 83° 47', сегодня, вероятно, продвинулись уже за 83° 50'”.

В четверг, 28 февраля, мы снова, наконец, тронулись в путь — на этот раз на шести нартах. Нас сопровождали Свердруп, Скотт-Хансен, Блессинг, Хенриксен и Мугста. Часть пути шли и другие товарищи. Вскоре оказалось, что собаки тащат не так хорошо, как я ожидал, и мне стало ясно, что с таким грузом нам придется итти слишком медленно. Поэтому, когда мы отошли немного от судна, я решил сбросить с нарт часть мешков с собачьим кормом. Провожавшие нас товарищи свезли их потом на судно.

В 4 часа пополудни остановились. Одометр* показал, что „мы прошли 6 километров.(* Прибор для измерения пройденного расстояния. Мы сами сделали его перед нашим отъездом из отслужившего свой срок анемометра. Прикрепили его к последней из наших нарт. Он показывал пройденное расстояние довольно точно.) Запомнился приятный вечер в палатке с товарищами, которым на следующий день предстояло повергнуть назад. Сюрпризом был пунш, мы провозгласили тосты и за отъезжавших и за остававшихся. Только в 11 часов вечера, наконец, забрались в свои спальные мешки.

На “Фраме” в эту ночь в нашу честь была устроена большая иллюминация. На верхушку грот-мачты подняли дуговой фонарь. Впервые электрический свет залил ледяные глыбы Полярного моря. На торосах вокруг “Фрама” зажгли факелы и костры из пакли и другого горючего материала. Великолепное зрелище! Да и вообще Свердруп распорядился, чтобы каждую ночь, пока он и другие не вернутся на судно, на грот-мачте зажигался электрический или хотя бы простой фонарь. Если бы поднялась непогода и снег замел, следы, они рисковали бы сбиться с пути, ведь отыскать корабль не легко; а огонь на мачте среди этих равнин виден ночью издалека, стоит только взобраться на торос повыше и обнять взором горизонт на много миль кругом.

Я боялся, что собаки, как только их распрягут, убегут назад на “Фрам”, и поэтому велел натянуть между поставленными в два ряда нартами стальные тросы и прикрепить к ним на небольшом расстоянии друг от друга короткие ремешки. Когда собак выпрягли, их привязали к этим ремешкам. Таким образом удалось' посадить на цепь всю свору. Нескольким все же удалось освободиться, но как ни странно, они не сбежали, а жались всю ночь к остальным собакам и к нам. И, разумеется, всю ночь около наших палаток не смолкал жалобный вой, не дававший спокойно спать большинству из нас.

На следующее утро (в пятницу, 1 марта) один из товарищей должен был сварить кофе, но, не умея обращаться с нашим кухонным аппаратом, он провозился целых три часа. Дождавшись, наконец, кофе мы все вместе весело позавтракали и только в половине одиннадцатого тронулись в путь. Пятеро товарищей провожали нас еще часа два, а затем повернули назад, чтобы поспеть в тот же вечер вернуться “а “Фрам”. “Конечно, мы распрощались мужественно,— записано в дневнике,— но как-никак прощаться всегда грустно, даже под 84 градусом северной широты, и не в одних глазах блеснула слеза”. В последнюю минуту Свердруп, сидя передо мной на санях, спросил, не думаю ли я после возвращения домой отправиться к Южному полюсу; если да, то он надеется, что я дождусь сначала его возвращения. Затем он попросил меня передать привет его жене и ребенку.

И вот я и Иохансен тронулись дальше. Когда мы остались одни, дело пошло медленнее, нелегко было нам вдвоем справляться с шестью нартами, застревавшими на всех встречных i буграх и неровностях. Вдобавок и лед становился более тяжелым, а после полудня в темноте стало совсем трудно двигаться вперед: дни еще были коротки и солнце невысоко поднималось над горизонтом, поэтому мы довольно рано сделали привал.

“Среда, 6 марта. Опять мы на “Фраме” и готовимся к выступлению уже в третий и, надеюсь, в последний раз. В субботу, 2 марта, я прошел вперед и убедился, что путь более или менее проходим. Мы продолжали бодро продвигаться на север с нашими шестью нартами. Дело, однако, шло очень туго. Нарты на каждом шагу застревали, и, вытаскивая их, мы вынуждены были по 6 раз проходить одно и то же расстояние. Вскоре стало ясно, что так нам далеко не уйти! Что-то надо было предпринять, и я решил остановиться, чтобы обследовать лед к северу и обсудить положение. Привязав собак, я отправился на разведку. Иохансен тем временем должен был покормить собак* и разбить палатку.(* Собак мы кормили один раз в сутки — вечером, после окончания дневного перехода.) Пройдя недалеко, я увидел широкую прекрасную равнину, по которой легко можно было бы итти; следовательно, дальше путь нам благоприятствовал. Но нужно было уменьшить груз и сократить число саней. Лучше всего было поэтому еще раз вернуться назад на судно, произвести там необходимую перегрузку да заодно придать большую прочность нартам, чтобы не сомневаться в том, что они выдержат путь. Конечно, мы, и ничего не меняя, могли бы продвинуться на некоторое расстояние вперед к северу, тем более, что груз постепенно уменьшался. Но продвижение наше неминуемо замедлилось бы, и, пожалуй, к тому времени, когда груз сделался бы сносным, собаки успели выбиться из сил. Спать им теперь холодно, и многие всю ночь напролет воют. Между тем, уменьшив груз и соответственно рассчитав экспедицию на более короткий срок, мы могли отложить отъезд до середины месяца, когда дни станут длиннее, не так будет холодно и, з-начит, путь будет легче. Проведя еще одну ночь в палатке (какое мучение в затвердевшей на морозе меховой одежде влезать в обледенелый спальный мешок!), я на следующее утро — в воскресенье, 3 марта,— решил еще раз повернуть обратно. В одни нарты запрягли двойную упряжку, и собаки с такой быстротой помчались домой, к “Фраму”, через торосы и ледяные бугры, что мне немалого труда стоило поспеть за ними. В какие-нибудь два часа времени мы отмахали то самое расстояние, на преодоление которого ушло целых три дня. Преимущество легкой нагрузки сказалось со всей очевидностью.

Подходя к “Фраму”, к своему удивлению, я увидел- на юге над линией льдов верхний край солнечного диска. Никак не ждал появления солнца так рано; разумеется, это объясняется рефракцией в связи с низкой температурой. Первое, что я услышал от вышедших навстречу товарищей, это то, что сделанное Скотт-Хансеном накануне днем наблюдение показало 84°04' северной широты.

Очень приятно растянуться снова на диване в кают-компании “Фрама”, утолить жажду превосходным лимонным соком с сахаром и затем пообедать, как цивилизованному человеку. После обеда Скотт-Хансен и Нурдал отправились на моей упряжке к Иохансену, чтобы составить ему компанию на ночлеге. Покидая Иохансена, я условился с ним, что он будет по мере возможности пробираться назад в одиночку, пока я, захватив с собой нескольких товарищей, не приду клему на помощь. Собаки не замешкались, и через час двадцать минут Скотт-Хансен и Нурдал были уже у палатки Иохансена. Вечером все трое торжественно отметили, как и мы на судне, двойной праздник — появление солнца и достижение “Фрамом” 84-го градуса.

На следующее утро трое из нас двинулись на помощь. Стоило повернуть нарты назад к судну, как собаки стремглав помчались вперед; они шли значительно лучше, чем прежде. Мы живо бы добрались до корабля, если бы путь не преградила длинная, узкая полынья, которой и конца не было видно.

Пришлось бросить нарты и перебираться с собаками по плавающим льдинам. Кое-как добрались до судна. Вчера дважды пробовали перетащить нарты, но в полынье происходили подвижки льда. Да и молодой лед оказался настолько тонким, что мы не решались ему довериться. Только сегодня, на-, конец, переправили нарты на корабль, "и теперь всерьез готовимся к походу — надеюсь, в последний раз. Я поставил себе задачей рассчитать путешествие на возможно короткий срок, взять с собой только легкие нарты и итти так быстро, как могут нести нас ноги и лыжи. Если не встретим тяжелых торосов и трещин, то ничего не проиграем от теперешней задержки.

Я взвесил всех собак и пришел к заключению, что нам удастся дней пятьдесят прокормить одних собак мясом других. Если к тому же взять собачьего корма еще на месяц, мы, стало быть, сможем итти с собаками восемьдесят дней. А за такой срок, я полагаю, куда-нибудь да придем. Для себя берем провианта на сто дней. Это составит в общем при трех нартах по 220 килограммов на каждые; они пойдут превосходно, если в них запрячь по девяти собак”.

И снова закипела работа — новые приготовления и новые улучшения нашего походного снаряжения.

Между тем лед пришел в движение. С разных сторон образовались трещины. 8 марта я записал: “Трещина, которая образовалась на большом торосе со стороны правого борта, превратилась в широкую полынью, покрытую молодым льдом и простирающуюся до самого горизонта на севере и юге. Любопытно, что наша лодка с нефтяным двигателем вечно попадает в беду, куда ее ни поместишь. Большая трещина раздалась как раз под ней, и когда мы пришли сегодня утром, корма была уже в воде. Мы решили разломать ее и обшивку из вяза употребить на полозья для нарт. Теперь-то уж, наверно, пришел ей конец”.

“Среда, 13 марта. 84° северной широты и 101° 55' восточной долготы. Дни прошли в хлопотах и напряженной работе. Теперь все в порядке. Трое совершенно готовых нарт стоят на льду. Они укреплены железными скрепами между поперечными перекладинами и стойками. Перекладины вдобавок скреплены сверху ясеневыми брусьями, а снизу защищены продольными бортами из досок. После обеда мы запрягли для пробы собак в нагруженные по-новому нарты, и собаки потащили их как перышки. Дело пошло так хорошо, что лучшего и желать нечего. Мы тронемся в путь на этот раз окончательно, полные бодрости и при свете солнца, с сознанием, что идем навстречу все более и более светлым дням.

Вечером снова был прощальный ужин со множеством сердечных, прочувствованных речей. Выходим завтра утром как можно раньше, если только не проспим из-за ночного пиршества. Вечером я внес несколько дополнений в постскриптум к инструкции Свердрупу”.

Прежде чем окончательно проститься с “Фрамом”, следует, пожалуй,, дать краткое описание снаряжения, на котором мы в конце концов остановились как на самом целесообразном для нашей санной экспедиции. 

Я уже упоминал о двух построенных зимою каяках*, необходимых для переправ через полыньи и разводья во время пути по льду и для плавания по открытому морю, когда мы, наконец, выберемся из льдов.(* Они были длиною в 3,70 метра, шириною в 73 сантиметра и глубиной: Иохансена — 30 сантиметров, а мой — 38 сантиметров.)

Сначала я думал взять с собой вместо готовых лодок только парусиновые покрышки, которыми в случае надобности можно было бы обтянуть остов нарты; все было так приспособлено, что можно было достаточно быстро соорудить из нарт судно, вполне пригодное для переправы через полыньи и небольшие пространства открытого моря. Но позднее я отказался от этой мысли и решил взять каяки; с ними я уже свыкся и знал, что во многих отношениях они незаменимы. Хотя в первом случае и можно было .на скорую руку превратить нарты в лодку, но все-таки это занимало больше времени, нежели спуск на воду готовых каяков. К тому же на веслах такое судно-нарты, безусловно, шло бы более тяжело, что очень замедлило бы наше плавание на больших пространствах чистой воды, если бы пришлось, например, огибать берега Земли Франца-Иосифа или на пути оттуда итти к Шпицбергену.

В одном, правда, отношении замена каяков нартами могла, показаться довольно важной — в отношении веса. Но выигрыш невелик. Вес тех и других покрышек почти одинаков, а экономия на весе каячных остовов давала совсем мало, так как каждый остов весил не более 8 килограммов.

Кроме того, каяки облегчили нам размещение груза; не будь их, пришлось бы упаковать провиант и вещи в прочные парусиновые мешки, которые тоже ведь весят что-нибудь; теперь же, взяв каяки, можно уложить в них значительную часть провианта, упаковав его в легкие мешки из тонкой ткани. Съестные припасы были там в полной безопасности, защищены от посягательств собак и от порезов в дороге об острые выступы льда.

Парусиновые покрышки, вдобавок, приходилось бы каждый раз после употребления свертывать и мокрыми укладывать на сани. При низких температурах мокрая парусина непременно затвердела бы, потрескалась и вскоре пришла бы в негодность.

Последнее, притом немалое преимущество каяка состоит в том, что он со своей герметически закрытой палубой представляет лучший вид морской лодки, в которой можно плыть при любой погоде и которая замечательно приспособлена для охоты и рыбной ловли. Мореходные же качества лодки-нарты вряд ли могли нас сколько-нибудь удовлетворить.

Я упоминал также о конструкции нарт для нашей экспедиции. Они строились по образцу тех, которые я подготовил для Гренландской экспедиции, и немного напоминали норвежские ручные санки-лыжи (sici к]'61ке) *.(* Они были 3,6 метра длины, 0,5 метра ширины, а нижний край поперечных перекладин возвышался над снегом на 12 сантиметров.) Но вместо широких плоских полозьев, которыми мы пользовались в Гренландии, я применил на этот раз несколько более скругленные книзу, как это делают для саней-лыж в Ёстердалене и в других местностях **.(** Ширина была приблизительно, та же самая, как в нашем гренландском путешествии: 8,5 сантиметров.) Эти скругленные полозья в высшей степени легко скользили по снежному пути. Благодаря этому облегчались повороты длинных нарт, и тем самым они оказались наиболее пригодными для путешествия по дрейфующим льдам, где многочисленные неровности часто заставляют пробираться самыми извилистыми путями. Полозья были подкованы тонкими листами нейзильбера, который все время оставался гладким, полированным и не ржавел, так что такая оковка как нельзя лучше отвечала своему назначению. Под этими обитыми нейзильбером полозьями были поставлены тонкие запасные кленовые подполозья, основательно просмоленные. Кроме того, нарты были укреплены другими способами: ведь первоначально на нартах приходилось везти довольно тяжелый груз. От этого, правда, вес нарт несколько превысил первоначальные расчеты. Зато они выдержали с честью весь долгий путь. Ни разу за всю экспедицию у нас не было задержек из-за поломки нарт; а ведь без этого не обходилась еще ни одна из прежних санных экспедиций. ..

Несколько раз я упоминал о нашей одежде, испытанной в пробных экскурсиях. Хотя мы и пришли к заключению, что одежда из волчьего меха слишком тепла, все же мы взяли ее в первый поход и прошли в ней часть пути, но ужасно вспотели. Когда после трехдневного путешествия мы вернулись обратно на судно, эта меховая одежда пропиталась испариной и так отяжелела, что заметно увеличивала общий вес снаряжения. Немало времени провисела она затем над печкой в кают-компании, прежде чем просохла. К этому надо добавить, что когда, походив в ней некоторое время, мы сняли ее и оставили на морозе, она так смерзлась, что ее трудно было снова натянуть на себя. Все это не слишком располагало в пользу меховой одежды.

В конце концов я решил отложить ее в сторону и остаться в вязаной шерстяной одежде, свободно пропускающей испарину. Иохансен последовал моему примеру. Теперь наша одежда состояла из двух. шерстяных егеровских фуфаек, поверх них свитер из верблюжьей шерсти и еще исландская шерстяная куртка. Иохансен вместо куртки носил прозванную у нас на корабле “анораком”' блузу из грубошерстного домашнего сукна с капюшоном для головы на эскимосский лад. На ногах у нас были шерстяные носки, короткие брюки до колен из крестьянского сукна и такие же грубошерстные гамаши. Для защиты от ветра и снегопада мы носили “ветряные” костюмы, о которых я уже говорил, из тонкой, но плотной бумажной ткани; они состояли из широких брюк и балахона с эскимосским капюшоном.

Важной частью экипировки была обувь. Вместо длинных чулок я предпочел свободные гамаши, а на ступни небольшие носки, которые легко высушить за ночь у себя за пазухой. Когда идешь по снегу при низкой температуре на лыжах или без них, самая лучшая обувь из всех испытанных мной — это лапландские каныи, но непременно сшитые из шкуры с задних ног оленя-самца *.(* Так называемые “кожаны” не годятся, так как скоро изнашиваются. ** Сравни, впрочем, мое описание каньг в книге “На лыжах через Гренландию” (стр. 51 и след.)2.) Такие башмаки теплы, прочны, всегда остаются мягкими, их легко снимать и надевать. Но каньги требуют бережного обращения; чтобы они не испортились, их надо . старательно просушивать возможно лучше и каждую ночь. Если светит солнце и стоит хорошая сухая погода, то лучше всего выставлять их для просушки на вольном воздухе, надев на лыжные или -какие-нибудь другие палки и вывернув предварительно наизнанку, шерстью внутрь: тогда сама кожа скоро высыхает. Если этого не сделать, волос начнет выпадать. Но при сильных морозах, которые мы испытывали в начале нашего путешествия, сушить каньги таким способом было совершенно невозможно, и оставалось одно — сушить их ночью на своих собственных ногах: сначала отряхнуть и выколотить снег из шерсти, потом обтереть посуше, вывернуть их наизнанку волосом внутрь, вложить стельки из сухой осоки (sennegrees), если она есть в запасе, надеть на голые ноги и так обутым и залезать в спальный мешок **. Для сезона более мягкой погоды и мокрого снега мы взяли “комаги” из сыромятной воловьей кожи с подошвами из тюленьей шкуры. Пропитанная смесью дегтя и сала, обувь эта непромокаема и очень прочна.

Лапландские каньги мы сначала выстилали сухой осокой, которой у нас был взят с собой порядочный запас, она незаменима для стелек. Надев выстланные ею башмаки на босую ногу полапландски, сохраняешь ноги сухими и теплыми, так как осока впитывает в себя всю влагу. Вечером отсыревшую траву надо вынуть из обуви, хорошенько растрепать, чтобы она не слежалась, и положить на ночь себе за пазуху или засунуть в карманы брюк; к утру она почти просохнет, и ею снова можно выстлать башмаки. Мало-помалу сухие стебли этой травы с метелками на концах перетираются, и поэтому в длительное путешествие осоки следует брать с собой изрядный запас.

Были у нас с собой еще исключительно теплые и прочные гамаши из овечьей шерсти и человеческого волоса и грубошерстные портянки, которыми мы, в особенности я, стали пользоваться в конце путешествия. Они удобны в ходьбе и легко просыхают за ночь, если положить их за пазуху или засунуть в карманы. На руки мы надевали большие рукавицы из волчьего меха, а под них обыкновенные шерстяные варежки. Их тоже приходилось сушить на теле во время сна.

Вообще наше бедное тело было единственным источником тепла, которое имелось у нас на такой случай, и мы использовали его елико возможно — ночью постоянно спали с мокрыми компрессами, изнывая от сырости, чтобы поменьше страдать от этого зла на следующий день.

На голову мы предпочитали надевать широкополые войлочные шляпы, которые оберегали глаза от ослепительного снежного блеска и не так легко срывались ветром, как обыкновенная шерстяная кепка или шапка. Кроме шляпы, надевали обыкновенно один или два шерстяных берета. Благодаря этому голова .у нас всегда была в тепле, что далеко не маловажно.

Первоначально я намеревался взять с собой легкие пыжиковые одноместные спальные мешки. Они, однако, оказались недостаточно теплыми, и я решил использовать выделанный из меха взрослого оленя двуспальный мешок вроде того, каким мы со Свердрупом пользовались в Гренландской экспедиции3. Спать в таком мешке гораздо теплее: люди согревают друг друга; кроме того, один двуспальный мешок куда легче, нежели два односпальных. Против общего спального мешка обычно возражают, считая, что один из товарищей, ворочаясь во сне, будет мешать спать другому, но мы этого неудобства не испытали.

Безусловно, главный предмет при любом санном путешествии — это палатка. Даже самая тонкая и легкая палатка дает надежный и уютный приют путникам и тем с лихвою возмещает незначительное увеличение веса снаряжения. Палатки, изготовленные по моему заказу для экспедиции, сделаны были из шелка-сырца и отличались большой легкостью. Четырехугольные внизу они суживались в острие и поддерживались с помощью одного шеста в центре, точно так же, как наши армейские палатки на четырех человек. Большинство палаток было снабжено полом из довольно плотного бумажного холста (парусины). Отправившись в путь в первый раз, мы взяли с собой такую палатку; она вмещала четырех человек и весила 3,25 килограмма. Палатка с полом имеет свои достоинства: она быстро устанавливается и, будучи закрыта со всех сторон, за исключением маленькой дверной щели, через которую забираешься во внутрь ее, непроницаема для ветра. Однако у нее есть и существенные неудобства: трудно уберечься и не занести с собой снега на пол; кроме того, пол промокает от влаги, которая образуется из снега, тающего внизу под спящими людьми. Поэтому такая палатка всегда оказывается немного тяжелее, чем рассчитано. Я решил взять с собой другую палатку приблизительно такой же величины и из такой же материи, но без пола. Она, правда, требовала немного больше времени для установки. Стенки ее закреплялись в снегу с помощью маленьких деревянных кольев. Для защиты от ветра и сквозняков мы пригребали к ее стенкам с наружной стороны немного снега, и она становилась совсем непроницаемой для ветра и не сносилась им. Установив палатку, мы заползали внутрь через дверную щель и втыкали посредине лыжную палку. Вся палатка вместе с шестнадцатью кольями весила 1,4 килограмма. Она прослужила нам все путешествие до глубокой осени и всегда была нашим любимым убежищем.

Взятый нами с собой кухонный аппарат для приготовления пищи имел то преимущество, что в нем предельно использовалось тепло сжигаемого горючего. Кроме того, на нем можно было одновременно относительно быстро сварить пищу и растопить из снега такое количество воды, что ее хватало вдоволь и утром и вечером.

Аппарат имел сосуд для варки пищи и два котла для таяния льда или снега. Устройство его было следующее. Сосуд для варки помещался в самом центре, под ним — горелка, а вокруг — кольцеобразный котел для растопления льда и снега. Горячие продукты горения из горелки поднимались вверх, в пространство между сосудом для варки и кольцеобразным котлом; на последний надевалась плотно пригнанная крышка с отверстием посередине, сквозь которое горячий воздух проходил дальше, под дно другого, поставленного сверху плоского котла для таяния льда и снега. Затем нагретый воздух поворачивал вниз, проходил вдоль наружной стороны кольцеобразного котла, внутри колпака, обнимавшего весь аппарат словно плащом. Здесь он отдавал последние остатки своей теплоты внешней стороне кольцевого котла и затем выходил, наконец, почти совершенно охлажденный из-под нижнего края колпака.

Для нагревания аппарата мы пользовались шведской керосиновой горелкой “примус” 4, в которой керосин при нагревании перед сгоранием обращается в газ. В этой горелке происходит на редкость полное сгорание. Неоднократные испытания этого аппарата в лаборатории профессора Торупа показали, что при обычных условиях аппарат использует 90—93 % того количества тепла, которое дает сгорающий в примусе керосин. Лучших результатов, кажется, трудно достигнуть.

Котлы в этом аппарате были сделаны из нейзильбера, а крышка, колпак и другие части из алюминия. Вместе с двумя алюминиевыми котелками, двумя жестяными кружками и черпаком весь аппарат весил 4 килограмма, горелка “примус” — 0,8 килограмма. Когда наружный кольцевой котел и верхний плоский котел наполнялись льдом для получения питьевой воды, ее обыкновенно получалось больше, чем требовалось для удовлетворения жажды.

В качестве горючего я на этот раз выбрал американский первосортный керосин “снежинку”. Обычно в санных экспедициях употребляют спирт, имеющий много преимуществ, главное из которых быстрое зажигание. Однако для меня решающим было то, что бензин дает меньшее количество тепла, чем такое же количество керосина, почти полностью сгорающего в нашем аппарате. Опасаясь, что керосин может замерзнуть, я думал было взять еще немного газолина, но отказался от него, так как он настолько летуч, что его трудно сохранить, и, кроме того, он очень огнеопасен. С керосином никаких осложнений в пользовании им при низкой температуре не было. Взяли мы его с собой около 20 литров, и этого хватило на сто двадцать дней, причем мы жгли примус для приготовления пищи и утром и вечером и, кроме того, расплавляли много льда для питьевой воды.

Лыж мы с собой взяли несколько пар на случай возможной поломки на неровном пловучем льду; кроме того, они сильно изнашивались летом при ходьбе по мокрому и зернистому насту. Выбранные нами лыжи отличались особой упругостью, их скользящая поверхность была гладко отполирована. Большая часть лыж была сделана из клена, часть из березы и орешника, и все были хорошо пропитаны смесью дегтя, стеарина и сала. Пропитка производилась над огнем в кузнице, выстроенной, как выше упоминалось, изо льда и снега.

Мы до некоторой степени рассчитывали кормиться за счет охоты и поэтому взяли с собой огнестрельное оружие; прежде всего, конечно, винтовку. Но было учтено и то, что по всей вероятности, нам предстояло итти по местам, где крупная дичь едва ли водится, а чаще всего можно встретить птиц. Поэтому я счел, что не худо запастись и дробовиком. Словом, мы взяли с собой и на этот раз такое же оружие, как в Гренландскую экспедицию. Это были: две двустволки с одним 20-калиберным гладким стволом для дроби и другим, скорострельным нарезным калибра 360. К ним мы взяли 180 патронов с пулями и 150 с дробью.

Для определения нашего местонахождения и пеленгования мы захватили: небольшой легкий теодолит, специально для нас сконструированный и весивший вместе с футляром всего 2 килограмма (футляр у него был устроен так, что он мог служить вместо штатива); карманный секстан; искусственный стеклянный горизонт; легкий алюминиевый пелькомпас5 с пеленгатором и два компаса. Для метеорологических наблюдений мы имели два барометра-анероида, два минимальных спиртовых термометра и три ртутных термометра-праща. Кроме того, мы запаслись хорошей алюминиевой подзорной трубой и фотографическим аппаратом.

Самое трудное, но, пожалуй, и самое важное при снаряжении санной экспедиции — это подобрать наиболее питательный и во всех отношениях целесообразный провиант. Во введении к этой книге я уж упоминал, что для предохранения себя от цынги и других заболеваний необходимо было гарантировать продукты от порчи тщательным приготовлением и стерилизацией. При снаряжении санной экспедиции приходится обращать особое внимание еще и на вес клади. Здесь может итти речь только о таких продуктах, вес которых доведен до минимума тщательным высушиванием. Мясо и рыба при высушивании становятся неудобоваримыми, и их приходится перемалывать в муку, кото- рая легче усваивается организмом. Поэтому мы взяли с собой рыбу и мясо в сушеном и молотом виде. Свежая говяжья мякоть была подвергнута быстрой огневой сушке, перемолота и смешана с равным количеством говяжьего жира по способу обычного приготовления пеммикана 6. Этот продукт уже давно и по справедливости приобрел известность как провиант для санных экспедиций. Хорошо приготовленный — а наш был отличный,— он представляет питательную и здоровую пищу *.(* У меня было" заготовлено также значительное количество пеммикана, состоящего на 50% из мясного порошка и на 50% из растительного жира (кокосового). Этот пеммикан оказался, однако, мало пригодным; даже собаки неохотно ели его, попробовав несколько раз. Отрицательное отношение к такому пеммикану вызвано, возможно, тем, что растительный жир трудно переваривается и содержит кислоты, которые раздражают слизистую оболочку желудка и кишок.)

Нельзя, однако, полагаться на его полную безвредность; если пеммикан приготовлен не вполне тщательно, например если сушка происходила чересчур медленно или недостаточно полно, пища может оказаться вредной.

Не менее высоко ценили мы другой питательный продукт — муку из высушенной и перемолотой рыбы (waage). Она легко приготовляется и необычайно хорошо сохраняется. Сваренная в воде с маслом и пшеничной мукой или сушеным картофелем, она представляла очень вкусное блюдо.

Немаловажно также, чтобы часть взятых продуктов могла употребляться в пищу без варки. Правда, топлива у нас с собой было достаточно, но могло ведь случиться любое несчастье, какая-нибудь авария, тогда нам пришлось бы плохо без пищи, которую нельзя сразу употреблять в том виде, в каком она есть. Для экономии горючего важно также иметь продовольствие, которое требует не кипячения, а лишь разогревания. Поэтому мука, которую мы взяли с собой, была обработана паром и, в случае нужды, могла употребляться в пищу даже без дальнейших приготовлений. При подогреве ее до точки кипения получалось превосходное горячее блюдо. Взяты были также сушеный и вареный картофель, концентрат горохового супа, шоколад, сладкая “детская” мука (vril-food) и пр. Наш, хлеб состоял частью из тщательно высушенных пшеничных сухарей, частью из галет, выпеченных по моему заказу из пшеничной муки с примесью 30% алейрона (растительного белка). Не забыли мы и добрый кусок сливочного масла (39 , килограммов). Оно было на судне тщательно отжато, чтобы освободиться от лишней воды. Этим мы достигли некоторой экономии в весе и, кроме того, оно не так затвердевало на морозе. В общем запас провианта позволял нам разнообразить пищу, что редкость в таких экспедициях. Мы ни разу не жаловались на однообразие еды, от которого так страдали наши предшественники. Аппетит нас всегда был волчий, и пища казалась такой вкусной, что лучшего и желать нельзя.

Вся наша аптечка умещалась в небольшом мешочке, содержавшем, разумеется, лишь самое необходимое: несколько скатанных лубков с бинтами и гипсовыми повязками — на случай перелома руки или ноги; опий в каплях; слабительные пилюли — на случай желудочных заболеваний (которых мы так ни разу и не испытали);.хлороформ — на случай ампутации, например при отмораживании; два пузырька с раствором кокаина — на случай снежной слепоты (тоже ни разу не понадобился); зубные капли; карболовуй) кислоту; пропитанную йодоформом марлю; кроме того — две хирургические иглы и моточек шелку для зашивания ран; скальпель и два пинцета (для зажима артерий при ампутации) и еще кое-какую мелочь.

К счастью, аптечкой мы почти не пользовались, за исключением бинтов и повязок, которые следующей зимой очень пригодились как фитили для "ламп с тюленьим жиром. Ище лучше для этой цели подошел “пластырь Николайсона”, которым мы запаслись на случай перелома ключицы; предварительно мы соскоблили с него слой воска и таким путем получили превосходную за мазку для наших каяков, давших течь. ,

Список снаряжения, взятого в поход Нарты № 1 (с каяком Нансена)

Каяк 18,7 кг
1 Насос для выкачивания воды из каяка в случае течи 0,5 кг
Парус для нарт  0,7 кг'
1 топор и 1 геологический молоток 0,6 кг
Ружье с ящиком для патронов 3,3 кг
2 маленьких шеста для кухонного аппарата . . . 0,4 кг
Теодолит с футляром 2,2 кг
3 запасные перекладины для нарт 0,9 кг
Несколько кусков дерева 0,3 кг
Веревка для гарпуна 0,24 кг
Меховые гамаши 0,55 кг
5 клубков веревок 1.17 кг
Кухонный аппарат с 2 алюминиевыми котелками, 2 кружками и черпаком 4,0 кг
Керосиновая горелка “примус” 0,8 кг
Эбонитовая карманная фляжка 0,17 кг
Мешок с различными принадлежностями одежды 4,0 кг
Щерстяное одеяло 2,0 кг
Шерстяная куртка 1,15 кг
1 пара лапландских каньг, набитых травой 1,4 кг
Крышка для, отверстия, в каяке 0,2 кг
1 пара комаг 0,95 кг
2 пары рукавиц для гребли в каяках и 1 гарпун с веревкой ... 0,6 кг
1 непромокаемая покрышка из тюленьей кожи для каяка . 1,4 кг
Мешок с рабочими инструментами 1,2 кг
Мешок со швейными принадлежностями, перчатками, иглами для зашивания парусов и разной другой мелочью 1,2 кг
3 норвежских флага 0,1 кг
Аптечка с лекарствами 2,25 кг
Фотографический аппарат 2,1 кг
1 кассета к нему и 1 жестяной ящик со светочувствительными пленками 1,75 кг
1 деревянная чашка 0,08 кг
Канат для4 привязывания каяка к нартам 0,9 кг
Постель из оленьих шкур для предохранения
каяка от протирания
1,8 кг
 Деревянная лопата для снега 1,0 кг
Палка для лыж с кругом на конце 0,7 кг '
1 бамбуковая палка 0,45 кг
3 ясеневые палки 1,2 кг
7 запасных собачьих упряжей и 2 запасные веревки для тяги саней 1,2 кг
1 круг веревки 0,18 КГ
4 бамбуковые жерди для мачты и для управления нартами 4,0 кг
1 мешок с хлебом 2,7 кг
1 мешок с порошком из высушенной сыворотки . 1,5 кг
1 мешок с сахаром 1,0 кг
1 мешок с мукой из белковины 0,8 кг
1 мешок с пластинками лимонного сока 0,73 кг
1 мешок с сушеными овощами 1,1 кг
Пластинка frame-food-stamina 1,1 кг

В качестве подкладки под каяк было положено:

 2 мешка с пеммиканом  108,2 кг
 1 мешок с ливерным паштетом 42,7 кг
Нарты с креплениями, запасными лыжами и палками весили  около 35,0 кг
Итого около 260,0 кг

Нарты № 2

На них в нескольких прочных мешках из, парусины были сложены:

Мука из белковины 6,8 кг
 Пшеничная мука 7,0 кг
 Порошок сыворотки 7,7 кг
Кукурузная мука 4,0 кг
Сахар 3,2 кг
Сладкая “детскаякг мука (vril-food) 14,2 кг
Австралийский пеммикан 5,9 кг
Шоколад 5,8 кг
Овсяная мука 5,0 кг
 Сушеная брусника 0,4 кг
2 мешка с пшеничными сухарями 31,5 кг
1 мешок алейронатового хлеба 21,2 кг
Специальная пища (смесь гороховой муки, мясного порошка, жира и т. п.) 29,0 кг
Масло 39,0 кг
Рыбная мука Вааге (Waage) 15,5 кг
 Сушеный картофель 6,9 кг
1 спальный мешок из оленьего меха 9,0 кг
2 стальных .каната со смычками для 28 собак . . 5,0 кг
1 пара ореховых лыж 5,0 кг
 Вес нарт 19,7 кг
Итого 241,8 кг

Нарты № 3 (с каяком Иохансена)

Каяк  18,8 кг
2 куска оленьей шкуры под каяк 0,8 кг
Одна смена чулок для собак 0,55 кг
Эскимосские охотничьи нарты с парусом на случай охоты за тюленем на льду 0,73 кг
2 паруса для нарт 1,2 кг
Насос 0,4 кг
Весла, сделанные из камышовых колец, с натянутой на них парусиной 0,5 кг
Ружье  3,26кг
Эбонитовая карманная фляжка 0,17 кг
Сеть для ловли морских ракообразных 0,16 кг
1 пара комаг 0,9 кг
Непромокаемая покрышка для каяка из тюленьей шкуры 1,0 кг
Д1еховые штиблеты (гамаши) 0,21 кг
Мешок с различными принадлежностями одежды 4,0 кг
Шерстяное одеяло 2,0 кг
Шерстяная куртка около
1,0 кг

Две запасных доски 0,28 кг
2 жестянки с керосином (около 20 литров) 18,2 кг
Несколько запасных привязок для лыж 0,43 кг
Фотографический фонарь 0,49 кг
Искусственный стеклянный горизонт 0,29 кг
Мешок с веревками и морским журналом 0,13 кг
Карманный секстант 0,39 кг
Два пакета серных спичек 0,39 кг
1 запасная пластина нейзильбера (для исправления оковки на полозьях) 0,21 кг
Смола 0,1 кг
2 минимальных термометра в футляре 0,21 кг
3 ртутных термометра в футляре 0,14 кг
1 компас 0,25 кг
1 алюминиевый компас 0,24 кг
1 алюминиевая подзорная труба 0,7 кг
Трава “sennegrees” 0,2 кг
Мешок с патронами 11,85 кг
Кожаная сумка с запасными принадлежностями для стрельбы, частями ружейных замков, запасными курками, пулями, порохом и т. д. 1,4 кг,.
Кожаная сумка со стеклянной фляжкой, 1 ложкой и 5 карандашами 0,30 кг
Мешок с мореходными таблицами, морским календарем, картами и т. д 1,1 кг
Жестяной ящик с дневниками, письмами, телеграммами, фотографиями, журналами наблюдений и другими материалами с “Фрама” 1,65 кг
1 крышка для отверстия в палубе каяка .... 0,23 кг
Пшеничные сухари 13,5 кг
мешок с “мясным” шоколадом 8,0 кг
мешок с сушеным бульоном 3,0 кг
мешок с какао 3,35 кг
мешок с рыбной мукой 1,7 кг
мешок с пшеничной мукой 0,9 кг
мешок с шоколадом 2,9 кг
мешок с овсяной мукой 2,0 кг
мешок со сладкой мукой (vril-food) 2,0 кг

 Под каяком были сложены:

Мешок с овсяной мукой 132 кг
Мешок пеммикана 523 кг
Мешок ливерного паштета 508 кг
Вес нарты с креплениями и 2 лыжами . около 35,0 кг
Колесо для измерения пройденного расстояния . 1,07 кг
Итого около 262 кг

 

К этому можно прибавить перечень наших собак:

Квик 35,7
Фрейя 22,7
Барбара (Варвара) 22,5
Сугген (Великан) 28,0
Флинт (Кремень) 27,0
Баррабас 28,0
Гулен (Желтыш) 27,5
Харен (Заяц) 27,9
Барнет (Детеныш) 17,7
Султан 31,0
Клапперсланген (Гремучая змея) 27,0
Блок 26,0
Бьелки 17,3
Шёлигет 18,0
Катта (Кот) 20,7
Наррифас 21,0
Ливьегерен (Страстный охотник) 17,5
Потифар 26,0
Стурревен (Лисица)  31,8
Исбьёрн (Белый медведь) 28,0
Лиллеревен (Лисичка) 26,7
Квинфолькет 26,0
Перпетуум 28,6
Баро 27,0
Руссен 26,5
Кайфас 31,5
Уленька 26,0
Пан 29,5



 
   
 


 
 
Google
 
 




 
 

 
 
 
 

Яхты и туры по странам: